Внимание! Сайт не гарантирует того, что представленный текст разрешён по возрасту. Не рекомендуется пользоваться сайтом, если вам меньше 18 лет.
" ... Двадцатого октября 1918 года, через месяц после бегства из России, Карл Фаберже составил завещание, где перечислил квартиры, земли, дачу, коллекции предметов искусства, включая японские вещи, коллекцию географических карт, гравюр, часов, а также мебель, книги и прочее имущество. Но фактически ничем этим Карл Фаберже уже не владел: завещание не имело для наследников ценности. По завещанию Карл Фаберже лишал своего сына Агафона наследства. Он также освободил других своих сыновей от обязательств по отношению к брату в том случае, если Агафон откроет сам или примет какое-либо участие в деле, конкурирующем с Товариществом «К. Фаберже». В чем причина? Агафон, служивший в фирме коммерческим директором, был обвинен в растрате. А уже после смерти Бауэра, который когда-то и обвинил Агафона, в этом преступлении признался один из служащих. Карл до этого не дожил, он умер, не простив сына. ... "
" ... Дуров научился программировать и для начала сменил заставку всех школьных компьютеров с логотипа Windows 95 на фотографию учителя информатики с подписью «Must die». Преподаватель несколько раз лишал его доступа к компьютерам, но Дуров каждый раз ломал пароли. «С ним всегда приходилось общаться настороженно, было непонятно, искренне он говорит или издевается над тобой», — вспоминает его одноклассник Алексей Диевский. ... "
" ... Неаполь – непростой город, его невозможно свести к литературному или социологическому определению. Я ощущаю его своим городом, городом моих предков. В нем словно течет долгий поток событий — моего личного опыта и опыта других людей, которые вместе со своими голосами живут в моей памяти. Со своими голосами — это важно. Невозможно представить себе Неаполь без звучания его диалекта. Он присутствует на всех ступеньках социальной лестницы. Я знакома с очень состоятельными и с очень образованными людьми, знающими несколько языков и тем не менее во всех ситуациях использующими неаполитанский – как плебейские его варианты, так и невероятно изысканные литературные формы. Однако мои отношения с диалектом никогда не были хорошими – как с его грубой формой, так и с самой утонченной. На то много причин, упомяну одну, которая, возможно, включает все остальные. Но сначала расскажу о том, что долго меня терзало. Когда я училась в школе, мне часто задавали сделать перевод на итальянский с латыни и древнегреческого или, к примеру, перевести на современный язык сотню стихотворных строк XVI века. Если я торопилась, заданий было много, я не успевала их сделать, порой мне становилось плохо: я начинала воспринимать языки как поток голосов, которые накладываются друг на друга и звучат сквозь столетия — нечто вроде театра у меня в голове, мертвые и живые говорили хором, и гул их голосов лишал меня сил. Теперь со мной такого уже не бывает, но с неаполитанским все осталось как прежде, причем куда ярче, чем в школьные годы. У неаполитанского такая звуковая мощь, такая разрушительная эмоциональность, что жалко было бы запирать его в рамках алфавита, как тигра в клетке. Когда я пишу, я за ним наблюдаю, не подпускаю близко, обращаюсь с ним осторожно. При этом я полностью исключаю его ироническую-патетическую-сентиментальную-добродушную тональность. Я предпочитаю агрессивный, саркастичный диалект, представляющий угрозу для женщин, о которых я рассказываю. ... "