Внимание! Сайт не гарантирует того, что представленный текст разрешён по возрасту. Не рекомендуется пользоваться сайтом, если вам меньше 18 лет.
" ... В 1951 году немецкий философ Теодор Адорно задался вопросом о том, возможна ли поэзия после Освенцима, и вот уже почти 70 лет европейская культура пытается на него ответить. Посмыш и Вайнберг дают свой ответ, оплаченный кровью: поэзию свидетельства, в которой эстетика высказывания неотличима от этики. Вслед за Германией подобным вопросом не могла не задаться русская культура: возможна ли поэзия после ГУЛАГа? В короткий период оттепели об этом начали говорить Варлам Шаламов и Надежда Мандельштам, но их голоса были заглушены цензурой, вытеснены в сам- и тамиздат, и советская культура на многие десятилетия погрузилась в морок беспамятства. В современной России этот морок еще больше сгущается, когда память о травме коллективизации и войны, о депортациях народов и ГУЛАГе сознательно замалчивается, заменяется ползучей реабилитацией сталинизма и террора. Так, был уничтожен единственный в России аналог музея Освенцим – лагерь-музей «Пермь-36», и на его месте с особым цинизмом был создан музей охраны ГУЛАГа. ... "
" ... Главный герой романа Брэдбери Гай Монтэг — пожарный. Его работа — сжигать запрещенные книги, а порой вместе с ними и тех, кто их читает. Однажды он знакомится с девушкой, которая смотрит на звезды, вдыхает запах травы, беседует с одуванчиками о любви, и вдруг осознает, что в своем эмоционально выхолощенном мире он не так уж и счастлив, как ему казалось. Душа Гая просыпается, он начинает воспринимать мир красоты, задумывается о том, что написано в книгах, которые он сжигает. Однажды, попросив гостей жены оторваться от очередной серии «Родственников», Гай читает им стихотворение Мэтью Арнольда. Реакция женщин его потрясает: они разражаются безудержными слезами. «Поэзия — это слезы, поэзия — это самоубийства, истерики и отвратительное самочувствие, поэзия — это болезнь. Гадость — и больше ничего!» — восклицает одна из расстроенных слушательниц. Монтэг вынужден сжечь свои книги — и вместе с ними свой дом, — но он верит, что будущее без мудрости книг невыносимо. Лучше чувствовать и страдать, чем вести коматозное существование, которое «цивилизация» считает дорогой к счастью. ... "
" ... Лорка заплатил жизнью еще и за то, что в противовес официальной националистической пропаганде писал о крушении Гранадского эмирата как о величайшей трагедии: «Это было ужасно, хотя в школах и утверждают обратное. Погибли изумительная цивилизация, поэзия, астрономия, архитектура, тонкость чувств, единственная в своем духе в то время. А Гранада превратилась в бедный и запуганный город, в котором сейчас копошится и поднимает голову самая бездарная и злобная в Испании буржуазия». ... "
" ... Не люблю, когда меня спрашивают о молекулярной кухне. Многие связывают мое имя с тем, что было десять, двадцать и даже тридцать лет назад. Но я не стою на месте. Профессия повара имеет отношение не только к хлебу и зрелищам, но и к таким вещам, как поэзия, музыка, чувственность, гармония. ... "
" ... Своеобразное чувство исключительности составляет важную часть национального характера. Оно подогревается «особостью» иранской культуры, отличной от всего остального ближневосточного мира. Особая религия — ислам воинственного шиитского толка, претендующий на роль мусульманского православия. И рядом — это в Средневековье-то! — великая вольнодумная светская поэзия: Фирдоуси, Хайям, Саади, Хафиз. Тогда же несмотря на религиозный запрет изображать людей и животных — изумительная школа персидской миниатюры. В наше время — поразительный феномен иранского кинематографа: Махмальбаф, Кия-Рустами, Маджиди и еще целый сонм блестящих имен. ... "