Внимание! Сайт не гарантирует того, что представленный текст разрешён по возрасту. Не рекомендуется пользоваться сайтом, если вам меньше 18 лет.
" ... McSorley's Old Ale House — «Старая пивная Максорли», в которой в «Однажды в Америке» малолетние Лапша с товарищами стряпают свои первые, еще вполне безобидные дела — не просто какая-то там пивная, а по всем стандартам легендарная. Одна из немногих работающих до сих пор старейших пивных Нью-Йорка и дольше всех продержавшаяся в режиме заведения, куда запрещен вход женщинам. До 1970 года единственной дамой, допущенной внутрь, была нарисованная обнаженная красотка с плаката, висящего и сейчас на стене потайной комнаты, где во время действия сухого закона владельцы бара прятали запасы эля. Кстати, благодаря тому что заведение было любимо многими политиками, Билл и Джон Максорли могли себе позволить продолжать продавать эль и тогда, всего лишь заявив в меню, что напиток, которым они торгуют, — «почти пиво». ... "
" ... Из дела «Березовский против Абрамовича» ясно и недвусмысленно следует, что подавляющее большинство российских производственных и добывающих холдингов и корпораций было создано с полным применением арсенала средств и методов, описываемых сторонами в уважаемом Высоком суде. О чем мы часто и много писали с моим другом Светланой Бахминой тут же на Forbes. Причем многие читатели статей на тему «гадкие олигархи» активно или пассивно в этом участвовали: экономисты создавали хитрые схемы, бухгалтеры и налоговики прятали в балансах прибыли «из ЗАТО», высокооплачиваемые юристы писали договоры и регистрировали офшоры, специалисты по ценным бумагам толкали сомнительные пакеты направо и налево. Все за хорошую работу и перевыполнение показателей получали бонусы, поощрения и карьерный рост. Забыли? Проверьте свои налоговые декларации и трудовые книжки. ... "
" ... Москвич с греческими корнями Георгий Костаки смог собрать, пожалуй, лучшую в СССР коллекцию русского авангарда. В его квартире было больше 1500 работ. Костаки выкупал работы у художников, их наследников, коллекционеров, в те времена, когда иметь дело с авангардом было опасно: музеи стремились избавиться от работ, из Москвы и Петербурга их рассылали по провинциальным музеям, прятали в запасники или даже уничтожали. Родственники художников, хранившие их наследие, оценивали работы по их размерам. Большие холсты ценились меньше маленьких: их в любой момент можно было убрать в шкаф, в сундук или под кровать. В художественной среде у Костаки много лет была кличка «грек-чудак» — он интересовался таким искусством, которое мало кто стремился купить, а большинство мечтали спрятать. Но к 1970-м годам русский авангард стал выходить из подполья. Имена Шагала, Кандинского, Малевича перестали быть ругательными. Вокруг семьи Костаки начали происходить странные вещи. Говоря языком нашего времени, ситуация выглядела так, словно некая сила предпринимает рейдерский захват коллекции. Тайный недоброжелатель действовал настойчиво. Георгий Костаки принял решение уезжать с семьей в Грецию, на историческую родину. Часть своей коллекции, «лучшую часть», как подчеркивал Костаки, он оставил в дар Третьяковской галерее. Много лет работы из его собрания были рассредоточены по залам музея. Этой осенью Третьяковка открыла именной зал коллекционера с работами Малевича, Клуциса, Поповой, Родченко, Степановой, Никритина, конструкцией «Летатлин» и мобилями Родченко. ... "
" ... Похожая детская площадка The Yard в Миннеаполисе, открытая в 1949 году, изначально была обречена на провал, так как дети прятали инструменты, пытаясь монополизировать их в гонке за самое эффектное сооружение. Какое-то время казалось, что взрослые должны вмешаться, очистить площадку и изменить правила игры. В конце концов это оказалось ненужным. Скатывания до жестокости в стиле «Повелителя мух» не произошло. Дети объединились, чтобы определить собственные правила. То, что вначале казалось возможностью творческого самовыражения, стало стимулом к совместной работе как сообщества. ... "
" ... Этот языковой сюжетный двигатель концентрирует и главный идейный посыл ленты. Хорошо образованный, по-своему мечтательный и чрезмерно вспыльчивый немец учит язык, большая часть которого строится на именах евреев-пленников. Буквально впечатывает в себя дух толп невинно убитых фашистской машиной. А к финалу не только пишет на этом языке короткую философскую поэму, но и заметно добреет и теплеет, пытаясь принять некоторые позиции его учителя и пленника. При этом динамику развития персонажей в сценарном ученичестве не заподозришь — Клаус остается тем же Клаусом. Лишь последние мгновения их с Жилем экранной жизни кажутся далекими от реальности, но без них никуда — так важны эти минуты, карающие и хоть как-то восстанавливающие справедливость. К слову, в действительности, было место похожим событиям — не раз во время Второй мировой войны выходцы разных народов по понятным причинам прятали свою идентичность. Но сюжет картины Перельмана берет начало из пространства вымышленного — небольшого рассказа немецкого писателя 1960-х годов. ... "